О небережливых...

Она не хотела туда ехать. Эта больница всегда её отпугивала. П-образное здание, а в нем невычислимое количество разноформенных действующих лиц... Ехать было надо. Ради ребенка можно и притушить мельтешение. Абстрагироваться от диссонансов. Или домыслить их разрешение.

Первый сюрприз ждал на входе. Входа не было. Букву “П” завуалировали отстроенным каньоном и гостиницей. В небе, над комплексом “Матери и Ребёнка”, трепетно целовались краны.

Витражи Шагала в больничной синагоге, примыкающей к вибрациям строительства, были закрыты массивными щитами. Почти что Дрезденская галерея в период бомбежек...

Часа через два ожидания в очереди ей это всё стало нравиться. Закапанные каплями для расширения “чего точно не знаю” (кругозора?) глаза дочери были отправлены на получасовой променад.

Поднялись на первый этаж из подвального. Она подумала, что галлюцинирует. Слышала рояль. Но не здесь же... Рояль был. Дочь подтвердила. Пошли на звуки. Решая по пути: “запись или живьём?”, понимая, что, конечно, запись, надеясь, что живьём...
То, что они увидели, превзошло самые неосторожные фантазии...

Как играл этот мальчик, в таком мимансе обычно не играют. Про массовку она знала изнутри. Аккордов было не три. И были они не трезвучиями. Пальцы, в общем-то, бежали очень логично и вдохновенно. Больничный Вавилон дышал его звуками. Она слушала и подсчитывала: если они задержатся, приведет ли опоздание к дополнительному закапыванию капель для расширения “чего точно не знаю”. Ведь не для рояля они сюда приехали. Или для него?

Напевая-распевая, по-королевски вернулись в подвал. Они уже знали тайну - после капель всегда бывает мелодия. Врач, продирижировав расширенным взглядом дочери, сообщила всякие преприятнейшие известия. Они побежали снова на звук. Звука не было. Пианист быстро обедал. Быстро. Видела, что хотел вернуться к инструменту...

А что она теряла, когда подошла к нему и стала расспрашивать об учителях... Учителей не было.
Сам.
Книги.
Дом.

Вру.
Последовательность у юноши была обратная.
Дом назвал первым. Папа – известный в Израиле кантор Биньямин Мунк. Почему он здесь – спрашивать остерегалась...

Эта больница ей вдруг приглянулась. Кружили по вестибюлю, убеждая себя в недоделанности чего? Спросили у служащей: почему он здесь?
“Он приходит сюда через день. Есть и запасной игрок. Но он так колотит, так колотит... Этот нежен... А уж она понимает... училась на аккордеоне.”

Уходили светло...

Автобуса ей не хотелось. В нём едут все и сразу. Безальтернативные маршруты в такой красоте Иерусалимских гор – нечуткая выдумка Эгеда... Такси взять дочь не разрешила...
Уже сидя, в автобусе, она увидела ИХ.

Они подходили пятнами.

Нос картошкой, горошины шляп. На фоне усталой стертости нюансов цвета были тактично резкими...
Врачевательные клоуны. Ну, не медицинскими же их называть... Эти девочки приезжают каждую среду. Учатся в Мидраше”Мевасерет”. Я всё откладывала вопрос про отделение. Задала, боясь услышать “Онкология”... Хирургия. До и после операций.

Когда одно божественное создание повернула ко мне другой стороной свой профиль, утягиваемый в небо бутылкой, вмешавшейся в этот рыжий поток, у неё вдруг выросли крылья.

В автобусе приземлился Ангел.

Мы с дочерью удивились. Другие нет. Наверное, знали, что про средам в 27-м автобусе Эгеда в Иерусалиме путешествуют ангелы... Как у них там, на небе, расточительны всё-таки...